Речей, как легко догадаться, говорено было много. Князь Мышецкий рубил правду-матку:

– Новгородское дворянство осмеливается выразить своему монарху те неизменные чувства горячей любви и преданности, которыми оно всегда гордилось…

Александр отвечал соответственно:

– На вас, господа дворяне, я привык смотреть как на главную опору престола, защитников целостности государства, сподвижников его славы…

Практически то же самое он повторил несколькими днями позже в Москве перед депутациями дворян Московской губернии и смежных с ней:

– Я привык верить чувствам преданности нашего дворянства, преданности неразрывно престолу и отечеству, которую оно столь часто на деле доказывало, в особенности в годины тяжких испытаний нашего отечества, как то было еще в недавнее время. Я уверен, господа, что дворянство наше будет и впредь лучшею опорою престола, как оно всегда было и должно быть…

Торжества по случаю тысячелетия России затянулись до 20-го декабря: встречи царственной четы с городскими головами, волостными старшинами и сельскими старостами, балы в Кремлевском дворце, большая охота на медведей и лосей, снова балы, балы… Лишь перед самым Новым годом императорская чета со свитой возвратились в Петербург.

Поскольку в подобные торжественные минуты во все времена и у всех народов принято упоминать только о хорошем, светлом, благородном и чистом, никто, разумеется, и словечком не заикнулся, что дворянство далеко не «всегда» было «лучшею опорою престола» - в прошлом сплошь и рядом дело обстояло как раз наоборот. И никто, конечно, в «колыбели царства русского» не сказал во всеуслышание, что еще каких-нибудь лет триста назад новгородское дворянство не питало к царю всея Руси ни малейшей любви и не выказывало ни капли преданности, наоборот - новгородское дворянство большей частью как раз и руководило яростным сопротивлением Москве, защищая свою «суверенность».